Perkins 359_537 Набор поршневых колец--> Арт.--> Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Издание 1991 года. Сохранность хорошая. В том вошли роман На другой день (1967-1970), повесть Такова должность (1969), а также мемуарно-биографические произведения: Почтовая проза (1962), Роман о романе.


Обзор:

Александр Бек. ВОЛОКОЛАМСКОЕ ШОССЕ (01)

ozon предлагает выгодные цены и отличный сервис.

Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах (комплект из 4 книг) - характеристики, фото и отзывы 4.

Любовь и голуби (комедия, реж. Владимир Меньшов, 1984 г.)


Александр Бек - Талант (Жизнь Бережкова) читать онлайн бесплатно и без регистрации полностью (целиком) на пк и телефоне.

Краткое содержание и отзывы 4 книге на LibKing.Ru
Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Том 4. Подходит ко мне в Доме творчества Александр Бек:
Книги, собрания сочинений Александр Бек 4 Собрание сочинений в 4 томах.

ERROR: Gateway Timeout

1974 Издательство: Художественная 4.
Александр Бек участвовал в Великой Отечественной войне в качестве военного корреспондента.

В 1943-1944 годах написал 4 о героях-панфиловцах - «Волоколамское шоссе».
Книгосайт / Книги / Скачать: «Собрание сочинений в 4 томах. Том 4», Сергей Довлатов / Читать онлайн Собрание 4 в 4 томах.

Краткое содержание - Дубровский



А.

Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 17 томах.

Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Том 9. История Пугачева 4 из 2 книг) Пушкин Александр Сергеевич и еще 3 000 000 книг, сувениров и канцтоваров в 4.
Читать книгу Полное собрание сочинений. Том 4.

Собрание сочинений в 4 томах. Том 4 :: Стр. 36 :: Читать книги онлайн

Севастопольские рассказы Льва Николаевича Толстого - страница 20 текста книги : соединяющем Крымский полуостров с материком 4 68.
Читать книгу Полное собрание сочинений.

Том 4.

Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

Произведения Севастопольского периода. Утро.

ERROR: Gateway Timeout

Филиал Записки ведущего Мама говорит, что когда-то я просыпался с улыбкой на лице.
Было это, надо полагать, году в сорок третьем.
Представляете себе: кругом война, бомбардировщики, эвакуация, а я лежу и улыбаюсь… Сейчас все по-другому.
Вот уже лет двадцать я просыпаюсь с отвратительной гримасой на запущенной физиономии.
Неоновые буквы вздрагивают и расплываются.
Хозяйка ланчонета миссис Боно с грохотом поднимает железную решетку.
Из мрака выплывает наш арабский пуфик, детские качели, шаткое трюмо… Бонжур, мадемуазель Трюмо!
Точнее — анкермен, ведущий.
Мы вещаем на Россию.
Программа «События и люди».
Наша контора расположена в центре Манхэттена.
В России ускорение и перестройка.
Там печатают Набокова и Ходасевича.
Там открывают частные кафе.
Там выступает рок-группа «Динозавры».
Однако нас продолжают глушить.
В том числе и мой не очень звонкий баритон.
Говорят, на это расходуются большие деньги.
У меня есть идея — глушить нас с помощью все тех же «Динозавров».
Как говорится, волки сыты и овцы целы.
Солдатский завтрак: чашка кофе, «Голуаз» без фильтра.
Плюс заголовки утренних газет: «Еще один заложник… Обстреляли базу террористов… Тим О'Коннор добивается переизбрания в Сенат…» Впрочем, нас это волнует мало.
Наша тема — Россия и ее будущее.
С прошлым все ясно.
С настоящим — тем более: живем в эпоху динозавров.
А вот насчет будущего есть разные мнения.
Многие даже считают, что будущее наше, как у раков, — позади.
Школа выдержки, юмора, демократии и гуманизма, Что-то вроде Ноева ковчега.
Здесь самые толстозадые в мире полицейские.
Самые безликие менеджеры и клерки.
Самые вежливые бандиты и грабители.
Здесь вас могут ограбить.
Однако дверью перед вашей физиономией не хлопнут.
А это, я считаю, главное.
Мы занимаем целый этаж гигантского небоскреба «Корвет».
Под нами — холл, кафе, табачный магазин, фотолаборатория.
Здесь всегда прогуливаются двое охранников, белый и черный.
С белым я здороваюсь, как равный, а перед черным немного заискиваю.
В первые же дни начальник Барри Тарасевич объяснил мне: — Я не говорю вам — что писать.
Я только скажу вам — чего мы писать категорически не должны.
Мы не должны писать, что религиозное возрождение с каждым годом ширится.
Что социалистическая экономика переживает острый кризис.
Все это мы писали сорок лет.
За это время у нас сменилось четырнадцать главных редакторов.
А социалистическая экономика все еще жива.
Упадок вообще стабильнее прогресса.
Барри Тарасевич продолжал: — Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием.
Что кремлевские геронтократы держат склеротический палец… Я перебил его: — На спусковом крючке войны?
Русские пришли в Нью-Йорк.
Открыли здесь свою комендатуру.
Пришлось им наконец решать, что делать с эмигрантами.
С учеными, писателями, журналистами, которые занимались антисоветской деятельностью.
Вызвал нас комендант и говорит: — Вы, наверное, ожидаете смертной казни?
И вы ее действительно заслуживаете.
Лично я собственными руками шлепнул бы вас у первого забора.
Но это слишком дорогое удовольствие.
Не могу я себе этого позволить!
Кого я посажу на ваше место?
Где я возьму других таких отчаянных прохвостов?
Воспитывать их заново — мы не располагаем такими средствами.
Это потребует слишком много времени и денег… Поэтому слушайте!
Смирно, мать вашу за ногу!
Ты, Куроедов, был советским философом.
Затем стал антисоветским философом.
Теперь опять будешь советским философом.
Затем стал антисоветским писателем.
Теперь опять будешь советским писателем.
Затем стал антисоветским журналистом.
Теперь опять будешь советским журналистом.
И помните, что завтра на работу!
Плюс коридор, отдел доставки, техническая мастерская и хранилище радиоаппаратуры.
Кабинеты предназначены для штатных сотрудников.
Общие залы, разделенные перегородками, для внештатных.
Здесь же работают секретари и машинистки.
В особых нишах — телетайп, селектор и копировальное устройство.
Есть специальная комната для вахтера.
Десяток таких изданий есть в редакционной библиотеке: «Паутина лжи», «Технология ненависти», «Мастера дезинформации», «Под сенью ФБР», «Там, за железной дверью».
Кстати, дверь у нас стеклянная.
Выходит на лестничную площадку.
У двери сидит мисс Филлипс и вяжет.
В брошюрах нашу радиостанцию именуют зловещим, тайным учреждением.
Чем-то вроде неприступной крепости.
Расположены мы якобы в подземном бункере.
Охраняемся чуть ли не баллистическими ракетами.
В действительности нас охраняет мисс Филлипс.
Если появляется незнакомый человек, мисс Филлипс спрашивает: — Чем я могу вам помочь?
Как будто дело происходит в ресторане.
Если же незнакомый человек уверенно проходит мимо, охранница восклицает: — Добро пожаловать!.
Сюда можно приводить друзей и родственников.
Можно приходить с детьми.
Можно назначать тут деловые и любовные свидания.
Уверен, что сюда нетрудно пронести бомбу, мину или ящик динамита.
Документов здесь не спрашивают.
Не знаю, есть ли какие-то документы у штатных сотрудников.
У меня есть только ключ от редакционной уборной.
Среди них имеются дворяне, евреи, бывшие власовцы.
Есть шестеро невозвращенцев — моряков и туристов.
Есть американцы русского и местного происхождения.
Есть интеллигентный негр Руди, специалист по творчеству Ахматовой.
Попадаются на радио довольно замечательные личности.
Есть внучатый племянник Керенского с неожиданной фамилией Бухман.
Есть отдаленный потомок государя императора — Владимир Константинович Татищев.
Как-то у нас была пьянка в честь дочери Сталина.
Сидел я как раз между Татищевым и Бухманом.
Справа, думаю, родственник Керенского.
Слева — потомок императора.
Напротив — дочка Сталина.
А между ними — я.
Того самого, который они не поделили.
Работал на московском телевидении.
Был тарифицирован в качестве режиссера.
Поставил знаменитый многосерийный телефильм «Будущее начинается сегодня».
Стал задумываться об экранизации Гоголя.
Тарасевич быстро выучил английский.
Я не оговорился, именно грибов.
Первые годы все думал о театре.
Пытался организовать труппу из бывших советских актеров.
И даже поставил один читать />Что-то вроде композиции по «Миргороду».
Премьера состоялась на Бродвее.
Я был в командировке, пойти не смог.
Потом спросил у одного знакомого: — Ты был?
Пришел я — стало значительно больше.
Тарасевич был довольно опытным редактором и неглупым человеком.
Вспоминаю, как я начинал писать для радио.
Назойливо демонстрировал свою эрудицию.
Я употреблял такие слова, как «философема», «экстраполяция», «релевантный».
Наконец редактор вызвал меня и говорит: — Такие передачи и глушить не обязательно.
Все равно их понимают только аспиранты МГУ.
Года три у нас проработал внештатным сотрудником загадочный религиозный деятель Лемкус.
Вел регулярные передачи «Как узреть Бога?
Доказывал, что это не так уж сложно.
Тарасевич, поглядывая на Лемкуса, говорил: — Может, и хорошо, что нас глушат.
Иногда это даже полезно.
Советские люди от этого только выигрывают.
Лемкус обижался: — Вы не понимаете, что такое религия.
Религия для меня… — Понимаю, — жестом останавливал его Тарасевич.
Лева обладал красивым низким баритоном удивительного тембра.
Читал он свои тексты просто, выразительно и без эмоций.
С той мерой равнодушия, которая отличает прирожденных дикторов.
Асмус проработал на радио восемь лет.
За эти годы у него появилась довольно странная черта.
Он стал фанатиком пунктуации.
Он не только следовал всем знакам препинания.
Он их четко произносил вслух.
Вот и теперь он сказал: — Привет, запятая, старик, многоточие.
Срочно 4 редактору, восклицательный знак.
Тема, двоеточие, кавычки, «Новая Россия», запятая, варианты и альтернативы.
Короче говоря, тире, очередной базар.
Тебе придется ехать, многоточие.
Этого мне только не хватало.
Я с детства мечтал о литературе.
Опубликовал на Западе четыре книги.
Жить на литературные заработки трудно.
Вот я и подрабатывал на радио.
Среди эмигрантских писателей я занимаю какое-то место.
Увы, далеко не первое.
И, к счастью, не последнее.
Я думаю, именно такое, откуда хорошо видно, что значит — настоящая литература.
Моя жена — квалифицированная наборщица, по-здешнему — тайпистка.
Она набирала для издательств все мои произведения.
А значит, читать мои рассказы ей уже не обязательно.
Должен признаться, что меня это слегка травмирует.
Я спрашиваю: — Ты читала мой рассказ «Судьба»?
Тогда я задаю еще один вопрос: — А что ты сейчас набираешь?
Моя жена удивленно приподнимает брови: — Потому что я набираю совершенно автоматически.
Девятый год он курит мои сигареты.
Девятый год я слышу от него при встрече братское: «Закурим!
» Когда я достаю мои неизменные «Голуаз» и зажигалку, Чобур уточняет: «Спички есть».
Иногда я часа на 4 опаздываю.
Завидев меня, Чобур с облегчением восклицает: — Целый день не курил!
Привык к одному сорту.
Мне дали наконец четырнадцатый грэйд в тарифной сетке.
Это лишние две тысячи в год!
Это новая жизнь, старик!
Закурим по такому случаю.
Когда-то она работала в нашей франкфуртской секции.
Познакомилась с немецким актером.
Переехала с мужем 4 Нью-Йорк.
И вот этот Клаус сидит без работы.
Я говорю Полине: — 4 бы ему поехать в Голливуд.
Он может играть эсэсовцев.
На кого он похож?
Полина тяжело вздыхает: — Здесь своих евреев более чем достаточно.
Между прочим, в Калифорнии сейчас — апрель.
Я бы не задумываясь поехал — солнце, море, девушки в купальниках… Прости, отвлекся.
Скажи мне, 4 ты думаешь о будущей России?
В Калифорнию ехать не хочешь.
О будущей России не задумываешься.
Разница примерно такая же, как между штатным сотрудником и внештатным.
Ты же служишь на политической радиостанции.
Идеалы бы тебе не помешали.
Для внештатных — желательно.
Я думаю, через пятьдесят лет мир будет единым.
Хорошим или плохим — это уже другой вопрос.
Но мир будет единым.
Без всяких политических границ.
Все империи рухнут, образовав единую экономическую систему… — Знаешь что, — сказал редактор, — лучше уж держи такие идеалы при себе.
Какие-то они чересчур прогрессивные.
Клейнер был одним из штатных сотрудников.
Я спросил: — Думаешь, надежда есть?
А значит, освобождается вакансия.
Жаль, хороший человек был.
И не в пример тебе — убежденный борец с коммунизмом.
Чиновником я становиться не желаю.
Дисциплине подчиняться не способен.
Подработать — это с удовольствием.
Но главное мое занятие — литература.
Затем он бегал в студию.
Затем беседовал по телефону женским голосом: «Кого вам надо?.
Сама его весь день разыскиваю…» Затем чинил компьютер с помощью ножа для разрезания бумаги.
И лишь потом он сформулировал мое задание: — Едешь в Калифорнию.
Участвуешь в симпозиуме «Новая Россия».
Записываешь на пленку все самое интересное.
Берешь интервью у самых знаменитых диссидентов.
Дополняешь все это собственными размышлениями, которые можно почерпнуть у Шрагина, Турчина или Буковского.
И в результате готовишь четыре передачи, каждая минут на двадцать.
Действуют три секции: общественно-политическая, культурная и религиозная.
Намечено около двадцати заседаний.
От Брестского мира до Ялтинской конференции.
От протопопа Аввакума до какого-нибудь идиотского Фета.
Короче, Россия и ее будущее.
Пожалуйста — «Эхо Ялтинской конференции.
Читаю дальше: «Фет — провозвестник еврокоммунизма.
Между Колодки Задние Ganz Gij07003 GANZ арт.

GIJ07003, тут есть и о будущем.
«Россия и завоевание космических пространств».
«Экуменические центры будущей России».
Президента и всех его однодельцев — митрополитов, старост, разных там генералиссимусов… Да что ты ко мне пристал?!
Намечено серьезное общественное мероприятие.
Мы должны его отобразить.
Какие могут быть вопросы?!
Я давно заметил: когда от человека требуют идиотизма, его всегда называют профессионалом.
Минут десять простоял около багажного конвейера.
На стоянке такси меня порадовало обилие ковбойских шляп.
Долго ехал по шоссе, все любовался кипарисами.
Таксист был одет в жокейскую шапочку с надписью «Янкис», клетчатую рубашку и джинсы.
В зубах у него дымилась сигара.
Наконец я спросил: — Далеко еще?
Такую фразу я способен выговорить без акцента.
Таксист поглядел на меня в зеркало и спрашивает: — Земляк, ты в Устьвымлаге попкой не служил?
Не попкой, а контролером штрафного изолятора.
А я там свой червонец оттянул.
Какая встреча, гражданин начальник!
Потом женился на еврейке, эмигрировал.
Купил медальон на такси.
Работаю, женат, имею дочь.
Я зачем-то спросил: — Несовершеннолетнюю?
Зарабатываем больше тысячи в неделю.
Через день по ресторанам ходим.
Что хотим заказываем: сациви, бастурму, шашлык на ребрышках… — Не похоже, — говорю, — вы тощий.
Таксист снова поглядел на меня: — Так ведь я кушаю.
Но и меня кушают… Я подумал: вот тебе и Дальний Запад!
Симпозиум «Новая Россия» организован Калифорнийским институтом гражданских прав.
Во главе проекта стоит известный общественный деятель, мистер Хиггинс.
Ему удалось получить на это дело многотысячную субсидию.
Приглашено не менее девяноста участников из Америки, Европы, Канады.
В том числе — русские ученые, литераторы, священнослужители.
Не говоря об американских политологах, историках, славистах.
Кроме официальных участников должны съехаться так называемые гости.
То есть самодеятельные журналисты, безработные филологи, всякого рода амбициозные праздношатающиеся личности.
Задача симпозиума — «попытка футурологического моделирования гражданского, культурного и духовного облика будущей России».
Объект внимания — таинственное багровое пятно на карте.
Пятно, я бы добавил, — размером с хорошую шкуру неубитого медведя.
Разместили на этой странице в гостинице «Хилтон».
По одному человеку в номере.
За исключением прозаика Белякова, которого неизменно сопровождает жена.
Мотивируется это тем, что она должна записывать каждое его слово.
Помню, Беляков сказал литературоведу Эткинду: — У меня от синтетики зуд по всему телу.
И Дарья Владимировна тотчас же раскрыла записную книжку.
К двум по-русски заговорила уже и местная хозобслуга.
Портье, встречая очередного гостя, твердил: — Добро пожалуйста!
К этому времени я уже повидал десяток знакомых.
Выслушал какую-то грубость от Юзовского.
Помог дотащить чемодан сионисту Гурфинкелю.
Их циферблат был украшен витиеватой неразборчивой монограммой.
Я вгляделся и прочитал сделанную каллиграфическими буквами надпись: «Пора опохмелиться!!!
» И три восклицательных знака.
Панаев объяснил: — Это у меня еще с войны — подарок друга, гвардии рядового Мурашко.
Уникальный был специалист по части выпивки.
Поэт, художник… — Рановато, — говорю.
Панаев усмехнулся: — Ну и молодежь пошла.
Затем добавил: — У меня есть граммов двести водки.
Не здесь, а в Париже.
Поверьте, я физически чувствую, как она там нагревается.
В сорок шестом году он написал роман «Победа».
В романе не упоминалось имени Сталина.
Генералиссимус так удивился, что наградил Панаева орденом.
Впоследствии Панаев говорил: — Кровожадный Сталин наградил меня орденом.
Миролюбивый Хрущев выгнал из партии.
Добродушный Брежнев чуть не посадил в тюрьму.
Среди его участников был орденоносец Панаев.
Он вышел к микрофону, начал говорить.
Раздался выкрик из толпы: — Здесь были расстреляны не только евреи.
Но лишь евреи были расстреляны только за это.
За то, что они евреи.
Вступительную часть завершил словами: — Мировая история едина!
Мистер Хиггинс слегка насторожился 4 добавил: — Убежден, что Россия скоро встанет на путь демократизации и гуманизма!
Мистер Хиггинс удивленно поднял брови и сказал: — Будущая Россия видится мне процветающим свободным государством!
Наконец мистер Хиггинс внимательно оглядел его и произнес: — Я готов уважать вашу точку зрения, мистер Лемкус.
Я только прошу вас изложить ее более обстоятельно.
Ведь брань еще не аргумент.
Усилиями Самсонова, хорошо владеющего английским, недоразумение было ликвидировано.
Коснулся быта: транспорт, стол, гостиничные услуги.
Хиггинс задумался, потом мягко напомнил: — Лично я доставил вас из аэропорта на своей машине.
Панаев оживился: — Восемьдесят.
И не долларов, а франков.
Машину-то я брал в Париже.
Тут поднял руку чешский диссидент Леон Матейка: — Почему я не вижу Рувима Ковригина?
Все зашумели: — Ковригин, Ковригин!
Бывший прокурор Гуляев воскликнул: — Господа!
Без Ковригина симпозиум теряет репрезентативность!
Он был гостем всех предыдущих симпозиумов и конференций.
Наконец, он мой друг.
И все-таки мы его не пригласили.
Дело в том, что наши средства ограничены.
А значит, ограничено число наших дорогих гостей.
За каждый номер в отеле мы платим больше ста долларов.
Я перебираюсь к соседу.
В освободившемся номере поселяется Ковригин.
Все зашумели: — Правильно!
Матейка перебирается к Далматову.
Рувимчик занимает комнату Матейки.
Матейка сказал: — Я готов принести эту жертву.
Я немедленно позвоню Рувиму Ковригину.
Кстати, где он сейчас?
Или, может быть, на вилле Ростроповича?
Все опять зашумели: — Ковригин!
Гостиница мне ни к чему.
Матейка воскликнул: — Ура!
Мне не придется жить с Далматовым!
Я тоже вздохнул с облегчением.
Ковригин неожиданно возвысил DAT-75-292-OR этикетки {brd35453} — Плевать я хотел на ваш симпозиум.
Все собравшиеся здесь — банкроты.
Западное общество морально разложилось.
Эмиграция — 4 более.
Опора Шаровая Нижняя Iveco Daily Iii-Iv Jbj766 TRW/Lucas арт.

JBJ766 события могут произойти только в России!
Хигтинс миролюбиво заметил: — Да ведь это же и есть тема нашего симпозиума.
Сам я ко всему этому равнодушен.
Меня всегда угнетало противоестественное скопление редкостей.
Глупо держать в помещении больше одной картины Рембрандта… Сначала нам показывали каньон, что-то вроде ущелья.
Увязавшийся с нами Ковригин поглядел и говорит: — Под Мелитополем таких каньонов до хрена!
Осмотрели сельскохозяйственную ферму: жилые постройки, зернохранилище, конюшню.
Ковригин недовольно сказал: — Наши лошади в три раза больше!
Затем мы побывали в форте Ромпер.
Ознакомились с какой-то исторической мортирой.
Ковригин заглянул в ее холодный ствол и отчеканил: — То ли дело наша зенитная артиллерия!
Мы ехали по направлению к Санта-Барбара.
Горизонт был чистый и просторный.
Вдоль шоссе тянулись пронизанные светом заросли боярышника.
И вдруг мы увидели будку с надписью «Кофе».
Мы вышли на дорогу.
Прозаик Беляков шагнул вперед.
Достал из кармана монету.
Опустил ее в щель.
Что-то щелкнуло, и в маленькой нише утвердился бумажный стаканчик.
И бросил в щель еще одну монету.
Из неведомого отверстия высыпалась горсть сахара.
И опустил третью монету.
Стакан наполнился горячим кофе.
Дарья Владимировна с любовью посмотрела на мужа.
Затем с материнской нежностью в голосе произнесла: — Ты не в Мордовии, чучело!
Да еще в незнакомом американском городе.
Холодный душ в твоем распоряжении.
Можно курить, роняя пепел на одеяло.
Можно не запираться в уборной.
Можно ходить по ковру босиком.
Рестораны и бары открыты.
За каждым поворотом тебя ожидает приятная встреча.
Можно спуститься в бар.
Можно узнать телефон старой приятельницы Регины Кошиц, обосновавшейся в Лос-Анджелесе.
Что вместо этого проделывает русский литератор?
Естественно, звонит домой, 4 Нью-Йорк.
И сразу же на его плечи обрушиваются всяческие заботы.
Компьютерная наборная машина требует ремонта.
А я, значит, участвую в симпозиуме «Новая Россия»… До чего несерьезно складывается жизнь!
Какие-то нелепые, сомнительные обстоятельства.
За окном через все небо тянется реклама авиакомпании «Перл».
У изголовья моей постели Библия на чужом языке.
В кармане пиджака — блокнот с единственной малопонятной записью: «Юмор — инверсия разума».
Что все это значит?
Кто я и откуда?
Ради чего здесь нахожусь?
Все нормальные люди давно застрелились или хотя бы спились.
А я даже курить и то чуть не бросил.
Хорошо, один поэт сказал мне: — Если утром не закурить, тогда и просыпаться глупо… Зазвонил телефон.
В любой ситуации необходима какая-то доля абсурда.
Причем одновременно в трех местах.
В Дановер-Холле заседала общественно-политическая секция.
В библиотеке церкви Сент-Джонс обсуждалась религиозная проблематика.
В галерее Мориса Лурье шел разговор на культурные темы.
Каждая секция должна была провести шесть заседаний.
Записал короткое интервью с мистером Хиггинсом.
Оставалось побеседовать со знаменитостями.
Ну, и кое-что послушать — так, для общего развития.
В принципе, я мог улететь хоть сегодня.
Точнее, начало первой фразы.
А именно: — Дис из э грейт привиледж фор ми… Остальное я не записывал.
Дальше я перейду на русский нажмите для деталей />И прекрасно скажу за него все, что требуется.
Записал на пленку так называемые шумовые эффекты.
То есть https://sekretlady.ru/art/opora-sharovaya-mitsubishi-lancer-00-10-outlander-cw5w-05-cbm-36-ctr-art-cbm-36.html, кашель, смех, шуршание бумаги, выкрики из зала.
Я даже молчание записал на пленку.
Причем варианта три или четыре.
Молчание с оттенком недовольства.
Молчание, нарушенное возгласом: «Посланник КГБ!
» Молчание плюс гулкие шаги докладчика, идущего к трибуне.
Допустим, я веду свой репортаж.
И говорю, что было решено почтить кого-нибудь вставанием.
К примеру, Григоренко, или, скажем, Амальрика.
А дальше я в сценарии указываю: «Запись.
Ну и тому подобное.
За эти годы у меня образовалась колоссальнейшая фонотека.
Там есть все, что угодно.
От жужжания бормашины до криков говорящего попугая.
От звука полицейской сирены до нетрезвых рыданий художника Елисеенко.
Когда-то я даже записал скрип протеза.
Это была радиопередача о мужественном хореографе из Черновиц, который сохранил на Западе верность любимой профессии.
Это исторический, вернее — доисторический поцелуй.
Поскольку целуются — кто бы вы думали?
Запись была осуществлена в тысяча девятьсот семьдесят шестом году.
За некоторое время до исторического разрыва почвенников с либералами.
В первый же день они категорически размежевались.
Причем даже внешне они были совершенно разные.
Почвенники щеголяли в двубортных костюмах, синтетических галстуках и ботинках на литой резине.
Либералы были преимущественно в джинсах, свитерах и замшевых куртках.
Почвенники добросовестно сидели в аудитории.
Либералы в основном бродили по коридорам.
Почвенники испытывали взаимное отвращение, но действовали сообща.
Либералы были связаны взаимным расположением, но гуляли поодиночке.
Почвенники ждали Синявского, чтобы дезавуировать его в глазах американцев.
Либералы поджидали Максимова и, в общем, с такой же целью.
Почвенники употребляли выражения с былинным оттенком.
Такие, допустим, как «паче чаяния» или «ничтоже сумняшеся».
И еще: «с энергией, достойной лучшего применения».
А также: «Солженицын вас за это не похвалит».
Либералы же использовали современные формулировки типа: «За такие вещи бьют по физиономии!
» Или: «Поцелуйтесь с Риббентропом!
» А также: «Сахаров вам этого не простит».
Почвенники запасали спиртное на вечер.
Причем держали его не в холодильниках, а между оконными рамами.
Среди либералов было много выпивших уже на первом заседании.
Почвенники не владели английским и заявляли об этом с гордостью.
Либералы тоже не владели английским и стыдились этого.
В Союзе их называли махровыми шовинистами и безродными космополитами.
И они прекрасно ладили между собой.
В тюремных камерах они жили дружно.
На воле им стало тесновато.
И все-таки они похожи.
Как почвенники, так и либералы считают американцев глупыми, наивными, беспечными детьми.
Детьми, которых необходимо воспитывать.
Как почвенники, так и либералы высказываются громко.
Главное для них — скомпрометировать оппонента как личность.
Как почвенники, так и либералы с болью думают о родине.
Но есть одна существенная разница.
Почвенники уверены, что Россия еще заявит о себе.
Либералы находят, что, к величайшему сожалению, уже заявила.
Религиозные семинары проходили в церковной библиотеке.
Там собирались православные, иудаисты, мусульмане, католики.
Каждой из групп было выделено отдельное помещение.
В перерыве среди участников начали циркулировать документы.
Иудаисты собирали подписи в защиту Анатолия Щаранского.
Православные добивались освобождения Глеба Якунина.
Сыны ислама хлопотали за Мустафу Джемилева.
Католики пытались спасти Иозаса Болеслаускаса.
С подписями возникли неожиданные трудности.
Иудаисты отказались защищать православного Якунина.
Православные не захотели добиваться освобождения еврея Щаранского.
Мусульмане заявили, что у них собственных проблем хватает.
А католики вообще перешли на литовский язык.
Оба были в прошлом знаменитыми диссидентами.
Они довольно громко разговаривали и курили.
Казалось, что они слегка навеселе.
Им объяснили, в чем дело.
Сначала они подписали бумагу в защиту Щаранского.
Потом — меморандум в защиту Якунина.
Потом — обращение в защиту Джемилева.
И наконец — петицию в защиту Болеслаускаса.
К Литвинскому и Шатину приблизился священник Аристарх Филадельфийский.
Он сказал: — Вы проявили истинное человеколюбие!
Как вы достигли такого нравственного совершенства?!
Православные, иудаисты, мусульмане, католики?
Редактор ежемесячного журнала «Комплимент» Большаков оскорбил сиониста Гурфинкеля.
Спор, естественно, зашел о новой России.
Точнее говоря, об ускорении и перестройке.
Большаков говорил: — Россия на перепутье.
Гурфинкель перебил его: — Одно из двух — если там перестройка, значит, нет ускорения.
А если там ускорение, значит, нет перестройки.
Тогда Большаков закричал: — Не трожь Страница, инородец!
В наступившей после этого тишине Гурфинкель спросил: — Знаете ли вы, мистер Большаков, как погиб Терпандер?
У Терпандера была четырехструнная лира.
И он, видите ли, решил ее усовершенствовать.
Добавить к ней еще одну струну.
И повысить, таким образом, диапазон своей лиры на целую квинту.
Вы знаете, что такое квинта?
И отправился выступать перед начальством.
И заиграл на этой лире с повышенным, заметьте, диапазоном.
И затянул какую-то дионисийскую песню.
А рядом оказался некультурный воин Медонт.
И подобрал этот воин с земли недозрелую фигу.
И кинул ее в певца Терпандера.
И угодил ему прямо в рот.
И через минуту греческий певец Терпандер скончался от удушья.
Подчеркиваю — в невероятных муках.
Гурфинкель вновь дождался полной тишины и объяснил: — Хотите знать, в чем тут мораль?
А именно: не повышайте тона, мистер Большаков.
Главное — не повышайте тона, я вас умоляю.
Не повторите ошибку Терпандера.
Там заседала культурная секция.
Должен был выступать Рувим Ковригин.
Помнится, Ковригин не хотел участвовать 4 симпозиуме.
Еще в дверях меня предупредили: — Главное — не обижайте Ковригина.
А вы, не дай Господь, разгорячитесь и обидите его.
Так вот, не делайте этого.
В общем, не реагируйте.
Ковригин страшно ранимый и болезненно чуткий.
Даже если Ковригин покроет вас матом.
И сразу же оскорбил всех западных славистов.
Он сказал: — Я пишу не для славистов.
Я пишу для нормальных людей… Затем Ковригин оскорбил целый город.
Он сказал: — Иосиф Бродский хоть и ленинградец, но талантливый поэт… И наконец Ковригин оскорбил меня.
Он сказал: — Среди нас присутствуют беспринципные журналисты.
Кто там поближе, выведите этого господина.
Иначе я сам за него возьмусь!
Я сказал в ответ: — Рискни.
На меня замахали руками: — Не реагируйте!
А еще лучше — выйдите из зала… Один Панаев заступился: — Рувим должен принести извинения.
Только пусть извинится как следует.
А то я знаю Руню.
Руня извиняется следующим образом: «Прости, мой дорогой, но все же ты — говно!
Каждому участнику было предоставлено семь минут.
Свою речь он посвятил творчеству Эдуарда Лимонова.
Семь минут Ковригин обвинял Лимонова в хулиганстве, порнографии и забвении русских гуманистических традиций.
Наконец ему сказали: — Время истекло.
Тут вмешался аморальный Лимонов: — В постели можете долго не кончать, Рувим Исаевич.
А тут извольте следовать регламенту.
Все закричали: — Не обижайте Ковригина!
Тогда Лимонов обратился к модератору: — Мне тоже полагается время?
И Ковригин еще семь минут проклинал Лимонова.
Причем теперь уже за его счет.
Выпил чаю, который заказал по телефону.
Панаев звал к своим однополчанам в Глемп.
Официально всех нас пригласили к заместительнице мэра.
Были даже разговоры о поездке в Голливуд.
Можно было отправиться в ресторан с тем же Лимоновым.
А еще лучше — одному.
В расчете на какое-то сентиментальное происшествие.
Напротив двери веселится голливудская компания.
Завидев меня, полуодетая Джулия Эндрюс восклицает: — Шапки долой, господа!
Перед вами — гений!.
Припомнив уроки тренера Гафиа-тулина, я делаю шаг вперед.
Старик произносит: — Моя фамилия Гетти.
Чем я могу отблагодарить вас?
Что вы думаете о парочке нефтяных скважин?.
А ведь я, формально рассуждая, интеллектуал.
Так почему же мои грезы столь убоги?
Чего я жду каждый раз, оказываясь в незнакомом месте?
Хотя, если разобраться, я ведь пересек континент.
Оставил позади четыре тысячи километров.
Неужели все это лишь для того, чтобы поругаться с Ковригиным?
Однако еще глупее валяться на диване с последней книжкой Армалинского.
Причем не дрожат, а именно трясутся.
До звона чайной ложечки в стакане.
Что со мной каждый раз происходит в незнакомом городе?
И тут в дверь постучали.
Отметил и запомнил десятки красноречивых симптомов будущего происшествия.
Долгий неубывающий рев амбулаторной сирены.
Бледно-голубое лишнее «А» в светящейся рекламе «Перл» «Pearl».
Надувшиеся в безветренный день оконные занавески.
Странный запах болотной тины, напоминающий о пионерском детстве в Юкках.
Горький вкус не по-американски добросовестно заваренного чая.
Все предвещало что-то неожиданное.
То ли беспокойство — симптом происшествия?
То ли само происшествие есть результат беспокойства?.
Недаром я испытывал чувство страха.
Недаром у меня было ощущение тревоги.
Не случайно я https://sekretlady.ru/art/stroitelniy-mikser-bort-bpm-850-820-vt.html в гостинице.
И даже не жена, а — как бы лучше выразиться — первая любовь.
Короче, я увидел Таську в невообразимом желтом одеянии.
У меня не было тогда влечения к литературе.
Однако точные науки представлялись мне еще более чуждыми.
Среди «неточных», я уверен, первое место занимает филология.
Так что я превратился в гуманитария.
Тем более, что мне как спортсмену полагались определенные льготы.
Студенты без конца распространялись о вещах, не интересовавших меня.
Любой из них мог разгорячиться безо всякого повода.
Помню, как Лева Баранов, вялый юноша из Тихвина, ударил ногой аспиранта Рыленко, осмелившегося заявить, что Достоевский сродни экспрессионизму.
Вряд ли кто-то из них меня запомнил.
Хотя однажды латинист Бобович спросил перед началом занятий: — А где Далматов?
За час до этого мы с ним расстались возле пивного бара.
Очень странно… Ведь он совершенно не знает латыни.
Лучше всего, таким образом, мне запомнились университетские коридоры.
Я помню тесноту около доски с расписаниями.
Запах тающего снега в раздевалке.
Факультетскую стенгазету напротив двери.
Следы бесчисленных кнопок на ее загибающихся уголках.
Отполированные до блеска скамьи возле фотолаборатории.
Мы говорим о литературе и разглядываем пробегающих мимо девиц.
У нас есть свобода и молодость.
А свобода плюс молодость вроде бы и называется любовью.
Буквально каждую секунду я чего-то жду.
Как в аэропорту, где ты поджидаешь незнакомого человека.
Держишься на виду, чтобы он мог подойти и сказать: «Это я».
Вот Миша Захаров, который сейчас чуть ли не директор издательства.
Арик Батист, тогда еще писавший романтические стихи.
Лева Балиев, не помышлявший в те годы о дипломатической карьере.
Будущий взяточник, заключенный и деклассированная личность — Клейн.
Женя Рябов с красивой девушкой и неизменной магниевой вспышкой.
Я совершенно убежден, что можно покорить любую женщину, без конца фотографируя ее.
Он чересчур суетлив для победителя.
А девушка слишком высокая.
Ей не должны импонировать люди, рядом с которыми это бросается в глаза.
Голубая импортная кофточка открывает шею.
Тени лежат возле хрупких ключиц.
И тотчас же выстрелила знаменитая ленинградская пушка.
Как будто прозвучал невидимый восклицательный знак.
Или заработал таинственный хронометр.
продолжение здесь началась моя погибель.
Видны были клетчатые занавески на окнах.
Мы свернули к набережной.
Прошли дощатым трапом над колеблющейся водой.
Гулко ступая, приблизились к дверям.
Швейцар с унылым видом распахнул их.
Появление таких, как мы, не сулило ему заметных барышей.
Линолеум слегка уходил из-под ног.
В углу темнела эстрада.
Там в беспорядке стояли пюпитры, украшенные лирами из жести.
Рояль был повернут к стене.
Контрабас лежал на боку.
Он был похож на гигантскую, выдернутую с корнем редьку.
Вели привычный разговор: Хемингуэй, Гиллеспи, Фрейд, Антониони, Сталин… К этому времени я уже был похож на молодого филолога.
То есть научился критиковать Достоевского, восхищаясь при этом Шарковым и Cольцем.
Что выражало особую степень моей интеллектуальной придирчивости.
Кстати, Шарков год назад выпустил детскую повесть о тараканах.
Гольц, если не ошибаюсь, сочиняет цирковые репризы.
В известной мере я претендовал на роль талантливого самородка.
Моим воображаемым прототипом был грубоватый силач, который руководствуется интуицией.
Кроме того, все знали о моих успехах на ринге.
Это существенно дополняло мой образ.
Я носил тогда кеды и гимнастические брюки со штрипками.
На бесформенном пиджаке выделялись карманы.
Год спустя я уже выглядел по-другому.
А сейчас в мой адрес посыпались колкости и насмешки.
Тася спросила: — Кто шьет вам брюки — Малкин или Леонтович?
Она назвала имена прогрессивных ленинградских закройщиков.
С Леонтовичем я впоследствии познакомился.
Это был неопрятный еврей в галифе.
Зато когда Гага Смирнов опрокинул фужер на штаны, я прямо-таки расхохотался.
Должно быть, Тасино присутствие слегка нас всех ожесточило.
Вдруг она сказала мне: — Хотите знать, на кого вы похожи?
На разбитую параличом гориллу, которую держат в зоопарке из жалости.
Затем машинально пригладил волосы.
А может, догадывался, но скрывал.
Видимо, мне импонировала роль застенчивого супермена, которого легко обидеть.
Следует уходить раньше, чем тебя к этому недвусмысленно вынуждают.
Я вышел на улицу.
Вскоре застучали каблуки по доскам трапа.
Не перейти же мне было от нее, в самом-то деле.
Где-то здесь я буду впоследствии делать стойку на руках.
А Тася будет равнодушно повторять: — Сумасшествие — это не аргумент… Она спросила: — Правда, что вы боксер?
Я так гордился своими успехами в боксе, что даже преуменьшал их.
И даже пожалел, что согласился говорить на эту тему.
Мне казалось, что боксер должен рассказывать о своем увлечении неохотно.
На людях мне было как-то спокойнее.
Тем более что из ресторана долетали звуки музыки.
В шуме и грохоте я буду чувствовать себя получше.
Мы подошли к столику, за которым оставались наши друзья.
Зажглись светильники в форме морских раковин.
Перед каждым соло трубач вытирал ладони о джемпер.
Теперь все было по-другому.
Мы с девушкой как будто отделились.
Стали похожи на заговорщиков.
Мы были теперь как два земляка среди иностранцев.
Наши друзья почему-то беседовали вполголоса.
Звуки трубы преследовали нас до самого моста.
Я держал Тасю под руку.
До сих пор вспоминается ощущение гладкой импортной ткани.
Из-за угла, качнувшись, выехал трамвай.
Все побежали к остановке.
Но девушка помахала всем рукой.
И мы почему-то направились в зоопарк.
Мы взяли билеты и подошли к указателю.
Рядом торговали пирожками и мороженым.
Трава была усеяна конфетными обертками.
Из глубины парка доносились звуки карусели.
Долго разглядывали волков, таких невзрачных и маленьких.
Любовались куницей, размеренно бегавшей вдоль тонких железных прутьев.
Окликнули ламу, так жеманно приседавшую на ходу.
Кормили медведей, беззвучно ступавших на известковые плиты.
Верблюд был похож на моего школьного учителя химии.
Цесарки разноцветным оперением напоминали деревенских старух.
Уссурийский тигр был приукрашенной копией Сталина.
Орангутанг выглядел стареющим актером, за плечами у которого бурная жизнь.
В этом перейти на страницу есть гениальность Уолта Диснея.
Он первым заметил сходство между людьми и животными.
Загадочная птица медленно и осторожно ступала тонкими лапами.
Хвост ее расстилался, как усеянное звездами небо.
Хищный зверь казался маленьким и безобидным, словно огурец в рассоле.
Его хотелось показать дерматологу.
На покрытых линолеумом столах виднелись круги от мокрой тряпки.
Мы постояли в очереди и сели у дверей.
Я подумал — у меня теперь есть девушка.
Я буду звонить ей по телефону.
Буду класть ей руку на плечо.
Мы будем раньше всех уходить из любой компании.
Две маленькие лошади возили по кругу низкую тележку.
В ней сидели улыбающиеся дети.
Тася спросила, можно ли ей прокатиться.
Служащий в брезентовом плаще кивнул головой: — Будете присматривать за малышами.
У нее было взволнованное детское лицо.
Как будто она ехала в тележке и присматривала за самыми маленькими.
Он был похож на громадную копну сена.
Площадка, где слон вяло топтался, была окружена рядами железных шипов.
Между ними валялись сушки, леденцы и куски белого хлеба.
Слон деликатно принимал еду и, качнув хоботом, отправлял ее в рот.
Кожа у него была серая и морщинистая.
Я ответил: — Ничего страшного.
В траве желтели обрывки использованных билетов.
В лужах плавали щепки от мороженого.
Солнце, остывая, исчезло за деревьями.
Мы подошли к остановке и сели в трамвай.
Быстрая музыка догоняла его на поворотах.
Затем мы снова шли по набережной.
В сгущавшихся сумерках река была почти невидима.
Но близость ее ощущалась.
Неоновые огни делали лица прохожих строгими, чистыми и таинственными.
Вдруг оказалось, что я иду с ней рядом по двору.
В подъезде было тихо и сыро.
Сбоку мерцали фанерные ящики для писем.
За шахтой лифта стояла детская коляска на высоких рессорах.
За мутными стеклами видна была гранитная набережная.
На другом берегу Аккумуляторная дрель-шуруповерт Makita 6280DWE 36 Н·м силуэт подъемного крана.
Он был похож на жирафа из зоопарка.
Но вышло так, что мы поцеловались.
Где-то наверху сразу хлопнула дверь, послышались шаги.
А потом, явно кого-то изображая: — Ты выбрал плохой отель.
Затем она повернулась и ушла.
Я надеялся, что она вернется.
Я видел угол черной юбки и край голубого белья.
Я сказал «Тася», но голубой лоскут исчез, дверь захлопнулась.
На улице стало пасмурно.
Из-за поворота налетал холодный ветер.
В глубине двора кто-то чинил мотоцикл.
На куске фанеры блестели хромированные детали.
Из чьей-то распахнутой форточки доносились слова: Подари мне лунный камень, Талисман моей любви… Дома я час просидел на кровати.
Все думал о том, что случилось.
Как легко удалось этой девушке расстроить меня.
Стоило ей уйти не простившись, и все.
И вот я уже чуть не плачу.
Хотя, казалось бы, чего я ждал?
Объяснения в любви на исходе первого дня знакомства?
Бурной любовной сцены в холодном подъезде?
Предложения сердца и руки?
Однако я страдал и мучился.
Ведь каждый из нас есть лишь то, чем себя 4 />А я ощущал себя глубоко и безнадежно несчастным.
Наутро я решил, что буду вести себя по-другому.
Я думал: «Женщины не любят тех, кто просит.
Унижают тех, кто спрашивает.
И по возможности — не спрашивай.
Бери, что можешь, сам.
А если нет, то притворяйся равнодушным».
Так началась вся эта история.
Такая же, между прочим, высокая и красивая.
Сколько лет мы не виделись?
Я слышу: — Как ты постарел!
И дальше без особой логики: — Детальнее на этой странице — моя единственная надежда.
У меня нет денег.
И к 4 же я беременна… Могу я наконец зайти!
Через минуту из уборной доносилось: — Я приехала к Ваньке Самсонову.
Но Ванька, понимаешь ли, женился.
На этой… как ее?.
Я спросил: — Откуда?
Я там читала курс по Достоевскому.
Услышала про ваш дурацкий форум.
И вот приехала к Самсонову.
И выясняется, что он женился.
А я, представь себе, беременна.
Я беременна от Левы.
Знаю… Как минимум, троих.
Все — один другого стоят… Короче, я обожаю Ваньку.
Ванька сказал, что устроит меня на работу.
Кстати, ты знаком с этой бабой?
Ей, говорят, лет двести.
Мне Лева говорит — рожай.
Его жене недавно вырезали почку.
Контракт со мной не продлевают.
Ты моя последняя надежда.
Дай мне свой халат или пижаму.
Я, как ты, вероятно, помнишь, сплю голый.
А ты пока купил бы мне зубную щетку.
У тебя есть деньги?
Они с женой Рашелью направлялись в бар.
Могу добавить — с беззаботным видом.
А теперь вообразите ситуацию.
Я — анкермен, ведущий.
Остановился в приличной гостинице.
Скучаю по жене и детям.
И вдруг, буквально за одну минуту — такое нагромождение абсурда.
На моем диване, завернувшись в простыню, сидит беременная женщина.
Причем беременная черт знает от кого.
Сидит и обожает Ваньку.
А он направляется в бар с красивой женой.
А я несу в кулаке зубную щетку для этой фантастической женщины.
И конца беспокойству не видно.
Тася спрашивает: — Ну что?
Протягиваю ей зубную щетку.
Ты купил, что подешевле.
Неужели даже зубные щетки бывают плохие или хорошие?
Тася машет рукой: — Ладно.
Я тут кое-что заказала.
Кстати, у тебя есть деньги?
Может, ты заказала ведро черной икры?
Тася с ним кокетничала, завернувшись в простыню.
И, кстати, подпоясавшись моим французским галстуком.
Потом звонили в Кливленд неведомому Леве.
Тася говорила: — Я в Лос-Анджелесе… С кем?
Что значит — с кем?
Одна… Допустим, у подруги.
Ты ее не знаешь, она известная писательница.
И затем, повернувшись ко мне: — Джессика, хани, сэй гуд найт ту май френд.
Я пропищал: — Гуд найт.
Тася говорила с Левой минут двадцать.
Даже на кровать прилегла.
Потом в коридоре раздался шум.
Возвращались откуда-то мои коллеги.
Я узнал хриплый голос Юзовского: — Русский язык, твою мать, наше единственное богатство!.
Тася говорит: — Я бы с удовольствием выкупалась.
Затем я услышал: — А помнишь, как мы ездили в Солнечное?
Она была в кофточке с деревянными пуговицами.
Знакомые поглядывали в нашу сторону.
И вот она сказала: — Поехали купаться.
Если будет хорошая погода.
Я подумал — а сегодня?
Чем ты занята сегодня?
Я утешал себя мыслью: «Должна же она готовиться к зачетам.
И потом — не могут люди видеться ежедневно…» При этом я был нажмите для деталей уверен, что видеться люди должны ежедневно, а к зачетам готовиться не обязательно.
Небо было ясное и голубое.
Я натянул брюки и теннисную рубашку.
Кинул в чемоданчик темные очки, полотенце и сборник рассказов Бабеля.
Потом заменил Бабеля Честертоном и отправился на вокзал.
Тася уже стояла возле газетного киоска.
Ее сарафан казался пестрым даже на фоне журнальных обложек.
Мы купили билеты в автоматической кассе.
Зашли в пригородную электричку.
Было жарко, и я пошел за мороженым.
А когда вернулся, Тася сказала: — Еще четыре минуты.
Вообще гораздо легче молчать, когда поезд тронется.
Тем более, что разговаривать и одновременно есть — довольно сложная наука.
Владеют ею, я заметил, только престарелые кавказцы.
Видно, думала, что я слежу за ней.
А впрочем, так оно и было.
Я дернул металлические зажимы и растворил окно.
Тасины волосы разлетелись, пушистые и легкие.
Он успокаивал собаку, что-то говорил ей.
За моей спиной шептались девушки.
Одна из них громко спрашивала: «Да, Лида?
» И они начинали смеяться.
Под окнами вагона бродили сизые голуби.
Я не хотел уступать своего места.
Но затем вошел лейтенант с ребенком, и я поднялся.
Мы протиснулись в тамбур.
По дороге я взял у Таси липкий бумажный стаканчик от мороженого.
Выбросил его на шпалы.
В тамбуре было прохладнее.
Кто-то умудрился втащить сюда коляску от мотоцикла.
Рядом на полу устроились юноши с гитарой.
Один, притворяясь вором-рецидивистом, напевал: Эх, утону ль я в Северной Двине, А может, сгину как-нибудь иначе, Страна не зарыдает обо мне, Но обо мне товарищи заплачут… Мы прошли в угол.
Тася достала пачку американских сигарет.
Я отрицательно покачал головой.
Этого требовал мой принцип сдержанности.
Она закурила, и я почувствовал себя так, будто женщина выполняет нелегкую работу.
А я стою рядом без дела.
Тася сказала, что многие из них — эгоистичные, завистливые люди.
Особенно те, которые пишут стихи.
Я сказал: — Может, злятся, что их не печатают?
Может, у них есть основания для злобы?
Может быть, то, что называют эгоизмом, — всего лишь умение дорожить собой?
В Тасином голосе прозвучало легкое недовольство.
Очевидно, до сих пор я казался ей воплощением здоровья и наивности.
Первая же моя осмысленная тирада вызвала ее раздражение.
Как будто актер позабыл свою роль.
Теперь можно было выйти на любой станции.
Везде можно было найти хороший пляж и чистую столовую.
Я взял Тасю за руку 4 шагнул на платформу.
Электричка отъехала, быстро набирая скорость.
Толпа двигалась по главной улице к заливу.
Вдоль дороги располагались санатории и пионерские лагеря.
Навстречу шли дачники, одетые в пригородном стиле.
Проезжали велосипеды, сверкая никелированными ободами.
Хорошо было идти твердой грунтовой дорогой, пересеченной корнями сосен.
Мы перешли шоссе, оставляя следы на горячем асфальте.
Дальше начинался сероватый песок.
Все было обесцвечено морем, солнцем и песком.
Даже конфетные бумажки потускнели от солнечных лучей.
Перешагивая Колодки Передние Bmw E34, E32 Gdb916 TRW/Lucas арт.

Александр Бек Александр Бек. Собрание сочинений в 4 томах. Том 4

GDB916 распростертые тела, мы направились к воде.
Песок здесь был холодный и твердый.
Не сомневаюсь, что мое желание уединиться Тася восприняла как любовный призыв.
Как хороший партнер на ринге, девушка ответила мне целой серией испытующих взглядов.
В голосе ее зазвучали строгие девичьи нотки.
И наконец она решила заранее 4 в специальной кабине.
Наподобие ширм, эти раздевалки стояли в десяти метрах от воды.
Под фанерными стенками, не достигавшими земли, видны были 4 женщин.
Я безошибочно узнал в этой сутолоке Тасины желтоватые пятки.
Она переступала через нечто легкое и розовое.
Я чувствовал себя неловко, разгуливая в темных брюках среди полуголых людей.
Затем подошел к воде, стал изучать далекие очертания Кронштадта.
Песок опять стал твердым и холодным.
Тася подошла ко мне сзади.
Она была в модном купальнике и резиновых туфлях.
В ней чувствовалась завершенность хорошо отрегулированного механизма.
Поймав мой взгляд, Тася смущенно отвернулась.
Она зашагала вдоль берега, а я двинулся следом.
Догадывался, что она не случайно идет впереди.
То есть предоставляет мне возможность приведенная ссылка себя.
Талию стягивал плотный купальник.
Между лопатками пролегал крутой желобок.
Я еще подумал — вот иду за ней как телохранитель.
Это импонировало мне, вызывая одновременно легкий протест.
Несколько парней в сатиновых трусах даже отложили карты.
Начинается, — подумал я.
Один из них что-то сказал под дружный хохот.
Они располагались достаточно широким полукругом, и мне хватило бы короткой серии на всех.
Я представил себе, как они лежат — близнецы в жокейских шапочках.
А карты валяются рядом.
В эту секунду Тася обернулась и говорит: — Не реагируйте.
Еще через несколько минут пересекли ручей, который блестел среди зелени.
Я не был уверен, что девушке здесь понравится.
Возможно, ей хотелось быть там, где звучит эстрадная музыка.
Где раздается напряженный стук волейбольного мяча.
Где медленно, как леопарды в джунглях, бродят рыхлые юноши.
Они втягивают животы, расставляют локти, короче, изнемогают под бременем физического совершенства.
Видно, зря я дал 4 понять, что хотел бы уединиться.
Девушка могла подумать, что за ней охотятся.
Это не для меня.
Ведь я решил быть сдержанным и небрежным.
Я даже гордился этим решением.
Людей, далеких от бокса, мой вид способен разочаровать.
Им кажется, что спортсмен должен быть наделен рельефной мускулатурой.
Такие показатели, как объем грудной клетки, эти люди игнорируют.
Зато непомерно развитые бицепсы внушают им священный трепет.
Мне оставалось лишь сесть на горячий песок.
Во избежание ненужной близости, которая противоречила моим спартанским установкам.
Затем Читать полностью неуверенно выговорила: — Такой прекрасный детальнее на этой странице может закончиться грозой.
Я приподнялся, чтобы узнать, не собираются ли тучи.
Туч не было, о чем я с радостью и возвестил.
И снова наступила тишина.
Я молчал, потому что родился в бедном семействе.
А значит, я буду небрежным и сдержанным.
И прежде чем действовать, буду узнавать — во сколько мне это обойдется?
Раздались звуки джаза, и мы почувствовали себя естественнее.
Как будто невидимая рука деликатно убавила свет.
Я встал и направился к морю.
Думаю, Тася восприняла это как желание охладить свой пыл.
Что, в общем-то, соответствовало действительности.
Сделав несколько шагов по усеянному камнями дну, я окунулся.
Вскоре мне удалось достичь первого буйка.
Алый раскаленный бок его покачивался над водой.
Легкие волны катились по отмели.
Ударяли меня ниже пояса.
Признаться, я готов был дисквалифицировать весь Финский залив.
Можно лишь догадываться, как смешно я выглядел, покоряя эту грозную стихию.
Стихию, расстилавшуюся на уровне моих довольно тощих бедер.
Было неясно, щурится Тася или смеется.
Наконец уровень воды достиг подбородка.
Песчаное дно круто устремилось вниз.
Я поплыл, ориентируясь на четкие силуэты Кронштадта.
С криком проносились чайки.
На воде 4 их дрожащие колеблющиеся тени.
Я заплывал все дальше, с радостью преодолевая усталость.
На душе было спокойно и весело.
Очертания рыболовных судов на горизонте казались плоскими.
Приятно было разглядывать их с огромным вниманием.
Неожиданно ощутил под собой бесконечную толщу воды.
Перевернулся на спину, выбрав ориентиром легкую розоватую тучку.
На берег я вышел с приятным чувством усталости и равнодушия.
Тася помахала мне рукой.
Ее купальник потемнел от воды.
Значит, она выкупалась у берега.
Как будто муж пришел с войны, а жена дежурит у околицы.
Я лег рядом, и Тася сказала: — Какой вы холодный!.
Ее лицо помолодело без косметики.
Кожа стала розовой и блестящей.
Наконец я достал часы из кармана брюк.
Свернув одеяло, мы босиком направились к шоссе.
Прохожие разглядывали мою девушку с бросающимся в глаза интересом.
Заметив это, Тася, не снимая купальника, облачилась в платье.
Оно сразу же потемнело на бедрах.
Тася выпила рислинга, достала сигареты.
Я чувствовал себя отцом расшалившейся дочери.
Я стал думать — что произошло?
Могу же я просто смотреть на эту девушку?
Просто лежать с ней рядом?
Просто сидеть в открытом кафе?
Разве я виноват, что полон сдержанности?.

Комментарии 11

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *